ВИКТОРИЯ ДИАСАМИДЗЕ (Батуми)

 ПЕСНЬ БАТУМСКИХ ДОЖДЕЙ СИМЕНОНА 

«Слезы людские, о слезы людские,

Льетесь вы ранней и поздней порой …

Льетесь безвестные, льетесь незримые,

Неистощимые, неисчислимые, —

Льетесь, как льются струи дождевые

В осень глухую, порою ночной ».

Ф. И. Тютчев, 1849

 

Мало кто не читал или хотя бы не слышал о Жорже Сименоне, создателе серии романов о комиссаре Мегрэ, а также интереснейших социально-психологических романов. Потомок русского солдата Семенова, волею судеб занесенного в благодатную Фландрию войсками, преследующими армию Наполеона, он прославился на весь мир своими романами 500.

Обожая водную стихию, он избороздил все реки Франции, совершал круизы по Черному морю. Не миновал он и наш город, посетив его дважды — в 1933 и 1983 годах. «Я полюбил этот край и открыл для себя все прелести Батуми. Разве можно забыть его набережную, порт, южное буйство красок, ласковый прибой. Но главное — это люди. Именно в Батуми я стал задумываться о психологии горцев, их таланте и самобытности », — вспоминал писатель в одном из интервью. И добавил: «Будете в Батуми, поклонитесь милому моему сердцу городу» (Кузнецов, 1986).

Его знаменитый комиссар Мегре появился на страницах романов писателя вскоре после его круиза по Черному морю и пребывания в Батуми в 1933 году. Занимая нейтральную позицию в отношении любого политического режима, писатель прежде всего хотел знать, как живут, чем питаются, где проводят свободное время простые люди. Он успел полюбить Батуми, его жителей, их неторопливый уклад жизни. Встреча писателя с турецким консулом из Армении на отбывающем из Батуми пароходе подсказала ему сюжет остросоциального психологического романа «Les d’рода фас» (Сименон, 1960), действие которого целиком происходит в Батуми,

его прибрежной части. На узких улочках, прилегающих к порту, под аккомпанемент бесконечных батумских дождей, разыгрывается драма, главные участники которой — консул Турции и его переводчица Соня. Действие романа, который переводится «Люди напротив», разворачивается во времена красного террора. «Приготовление к могиле: глубина холода, глубина тьмы, глубина тишины», — так описала всевластие большевиков З. Гиппиус задолго до создания этого романа. (Гиппиус, 1991, 212). «Правосудие» вершит ГПУ, а на весь город приходится всего три консульства и три автомобиля на тридцать тысяч жителей. Главная антитеза романа — жизнь и смерть — режим, сеющий смерть духовную и физическую, режим расправы над человеком и продолжающаяся, несмотря ни на что, жизнь, розовощекие матросы на параде — другой Батуми с прекрасным пляжем, обнесенным колючей проволокой, смеющимися девушками в беретах и белых платьях. Вся противоречивая атмосфера Батуми 30-х годов предстала на полотне художника слова.

Для своего социально-психологического романа Сименон выхватил один из драматических моментов бытия аннексированной Советами Грузии. На одном полюсе отношений — атмосфера недоверия, деланный энтузиазм голодающих людей, на другом — расстрелы, террор, тоталитарный надзор сталинских опричников. Выстрелы на улицах, аресты без суда и следствия, множество бесприютных людей, в одночасье ставших гражданами другого государства. Все это предстало глазам нового консула турецкой республики в Батуми, — главного героя романа.

Хотя это и вымышленная история, но Сименон выхватил ее из реальной жизни своим прозрением, она была возможна и могла бы произойти, случись для этого подходящие обстоятельства. Ведь неизвестно, что важнее: то, что случается и происходит, или то, что готово произойти, к чему сложилась внутренняя готовность. Эту сторону и увидел мастер пера, и не только увидел, но и пережил ее вместе со своими героями. Ничто не укрылось от его зоркого и наблюдательного взора и тому свидетельства сделанные им документальные фотографии тех лет, на которых изображен старый Батум и прототипы героев его произведения.

Первое знакомство Сименона с нашим краем было заочным. Огромную роль в этом сыграли наши соотечественники, проживавшие в пансионе его матери в бельгийском городе Льеж, а также красочные проспекты, восхваляющие новую жизнь под властью советов. Что скрывается в действительности за этим рекламным щитом — интересовало пытливого Сименона. Он хотел воочию увидеть, как живут здесь люди, что едят, во что одеты, как работают и празднуют, каков цвет домов и свет улиц. Главный герой романа, турецкий консул Адил-бей чувствовал себя чужаком в незнакомом городе, который его не принимал и не понимал. Он смотрел во все эти окна, как в стекло аквариума, за которым протекала неведомая ему жизнь, полная странной экзотики. Очень часто это были зияющие провалами пустых глазниц, либо забитые картоном окна. За ними двигались люди-полутени, живущие без воды и света, спящие подчас на полу. Женщины не шили, т.к. всегда ходили в одном и том же, готовить они также не могли за неимением продуктов. Нормальная жизнь выглядела исключением и именно этим вызывала тревогу представителей режима. Буржуазным пережитком считалась жизнь домохозяйки, позволяющей себе роскошь чтения по утрам и ухода за собой, подобно тому, как это позволяла себе жена Колина, начальника морского ГПУ. Власти вынудили ее устроиться на работу, погасив еще один еле теплившийся очаг семейного уюта.

Современный французский писатель Милан Кундéра, бывший пражский диссидент, в своем эссе, посвященном искусству романа, рассуждает о признаках тоталитарного режима, и по его наблюдениям, первейшим из них является грубое вмешательство в частную жизнь граждан, следствием и проявлением которого являются ночные аресты и внезапные вторжения среди ночи. Грубый стук в дверь, звонки с молчанием на том конце провода, выламывание дверей говорят о том, что государство взяло на себя функции «родителей», имеющих полное право в любой момент войти в спальню своих детей а, если надо, то и наказать их « по всей строгости ». Интересно, что такое проявление «коммунистического» усердия в перевоспитании, напрямую ассоциируется с сущностью фашистского, античеловечного менталитета. Исследователи неоднократно подчеркивали, что по сути он сводится к тому, что ко взрослому человеку и сложившейся личности относятся как к несмышленному и неполноценному существу. Тому немало примеров, когда маститых ученых в лагерях изводили примитивными действиями и заданиями, доводя их до сумасшествия; здесь же в зоне оказалась целая страна и множество народов.

Главная антитеза романа, это оппозиция, противостояние менталитетов и режимов, защищающих культ жизни и радости или, напротив, насаждающие культ смерти и духовного разрушения, вплоть до физического истребления и разрухи во внешнем антураже. У Эриха Фромма, это квалифицируется как биофильное и некрофильное социальное ориентирование (Фромм, 1991, 35)

Наш герой оказывается под тройным прессингом — сил небесных в виде беспрестанных субтропических ливней и сил политических,-окруживших его кольцом подозрения и презумпцией виновности и, наконец, личной ненависти к нему как классовому врагу, исходящей от его переводчицы, хрупкой девушки Сони. Разрушив остатки ее иллюзий в непогрешимости существующего строя, в душе он был ею уже приговорен. А поскольку за примером далеко ходить не надо было и люди без суда и следствия исчезали на улицах города, Соня уверовала в свою безнаказанность. Автор не случайно выбрал это имя для своей героини, напоминавшее ему об одном из любимейших авторов — Достоевского, которого он почитал с юности. С одной из героинь «Преступления и наказания» — Сонечкой Мармеладовой, ее роднит этическое растление героини, согласно знаменитой формуле Достоевского: «Раз Бога нет, значит все дозволено». Зеленые фуражки черных всадников смерти всюду сеяли страх, парализуя волю случайных свидетелей. Соня с юности усвоила эту мораль, как и теорию «стакана воды» Коллонтай, исподволь отравляя влюбленного в нее консула Адил-бея. Смерть и любовь, человечность и неосознанная жестокость, — такова основная тематика романа. Это не только взаимоотношения его главных героев, развивающиеся на фоне глобальной катастрофы, какой явилась для людей бесчеловечная и лицемерная система, где правит насилие над людьми и «товарищ Маузер». В яму, старательно вырытую ближнему, попадали многие политические деятели в эпоху репрессий, их судьбу повторила литературная героиня Соня. Попытка вырваться из поглотившей ее идеологической системы привела к трагическому финалу. Ее, как и многих жертв сталинской системы, ожидал «гроб на колесах», — крытый фургон, наводивший ужас на горожан. В нем свозили расстрелянных жертв террора во двор тюрьмы, находившийся у Дома Стандарта, за чертой старого города.

Не случайно своеобразным обрамлением роману служит сцена с ярко окрашенным красным гробом, торжественно проносимым по улицам города, как символ сотен и тысяч безвестных «маленьких смертей», которым суждено кануть в небытие. Лейтмотивом над этим театром трагического абсурда звучит многоголосый хор труб, — как сверкающих начищенной медью на солнце, так и обветшалых водосточных, захлебывающихся потоками небесной влаги, словно слезами людей. С полным основанием можно назвать дожди — непрестанные, в виде ливней, туманов, грохочущие по крышам, навесам, водостокам, стеклам окон и вообще водную стихию полноправным действующим лицом социально-психологического романа: это слезы и море невыплаканных слез невинно пострадавших от репрессий. Дух смерти, неприятия жизни витает и незримо присутствует на протяжении всего романа. Это и расстрелы в маленьком дворике рядом с Домом Стандарта, выстрелы в ночи на грязных и скользких портовых улочках, это и объявленная с первых страниц таинственная смерть предшественника Адил-бея, да и сама попытка его отравления. Это и упоминаемый в романе страшный факт из жизни Малороссии 30-х годов — повальный голод, доводивший людей до безумия каннибализма и многие другие штрихи, обличавшие навязанный народам режим.

Описание похоронной процессии и равнодушно следующих за ней людей, — ни веселых, ни грустных (читай, — ни живых, ни мертвых) предваряет действия и события романа. Его герой как бы оказывается зажат в узких рамках жизни Совдепии и жизнь в ней сделалась таковой, что это словно и не жизнь вовсе, когда всякий находится в положении мертвеца, лежащего в ярко-красном гробу под фанфары труб большевистской агитации.

Все в этой жизни — трагедии абсурда выглядит, как в негативе: море похоже на все, кроме моря, а для жителей его побережья рыба — редкий и дорогой деликатес. Ложная идеология пропитала в те годы город насквозь. Как за ложными транспарантами скрывались голод и нищета людей, так и за конкретными лицами оказывались люди-перевертыши. Так, жена персидского консула была вовсе не его женой, а созданием, которое он подобрал в годы службы в Москве. Джон, американский представитель, годами не выезжая на родину, был агентом Москвы, чиновники, не знавшие иностранных языков, вдруг свободно заговорили и по-немецки, и по-французски, а «американец» Джон — по-русски. Брат Сони, Кjлин, не выказал никаких человеческих чувств по поводу гибели своей сестры, продолжая свою рутинную работу. В целом создается впечатление нереальности и неискренности, половинчатости существования. Описание этого жуткого карнавала перевернутых ценностей можно продолжить вплоть до финала романа, парадокс которого заключается еще и в том, что согласно логике сложившейся системы, фортуна оказывается на стороне самого циничного и наглого персонажа — Неджлы, которая «и в огне не горит, и в воде не тонет ». Она единственная счастливо избегает железной руки ГПУ, промышляя контрабандной спекуляцией и без труда спасается бегством на корабле. Искренность дает ощущение полноты жизни, и как только Адил-бей, главный герой романа пытается жить так, как он понимает это слово, он натыкается на стену тяжелого молчания и непонимания, так как общество уже давно живет по законам красного фашизма: «За все хорошее — смерть ».

Есть и другой собирательный образ — окна, как глаза города и окна — как глаза вездесущего ГПУ, бдящие в ночи и при свете дня. Люди, живущие за окнами, это собирательный образ другого мира, другого взгляда на жизнь. В начале романа окна распахнуты и в них видна скудная обстановка жилья, нехитрая еда, но знаковым центром всего оказывается висящая на стене зеленая фуражка работника ГПУ. Затем сцены сменяют одна другую — вот женщина в ярко-желтом халате читает книгу, прибирает по дому, изредка бросая взгляд на дом напротив, вот его обитатели обедают, переговариваясь — типичная бытовая картинка. Вдруг окно резко захлопывается, иногда у него сидят по ночам двое — Колин и его жена, по вечерам начальник морского ГПУ тревожно оглядывает улицу в ожидании сестры. А в конце романа окна — глаза как бы прикрыты — вначале на их черном фоне виден тонкий филигранный рисунок занавески и лишь в конце романа окна наглухо закрыты и за ними не чувствуется никакой жизни. Когда роман завершается и мы узнаем о гибели Сони, его главный герой Адил-бей задает себе вопрос, — станет ли теперь Колин так же по-прежнему смотреть в пустые глазницы окон напротив.

Таким образом, роман «Люди напротив» можно было бы не без основания назвать «Окна напротив», ибо почти в ежестраничном упоминании окон жилых домов, контор, кооперативов, домов профсоюзов, как в зеркале души общества, прочитываются его недуги и страдания, физический голод и духовная нищета, атмосфера тоталитарного надзора и взаимного недоверия.

Метафорическое название «Люди напротив» имеет тройной подтекст. Это не только люди иной идеологии, как обитатели окон второго этажа турецкого консульства — Колин и его сестра, но и невольные жертвы насильного «осчастливливания» — люди из вереницы постоянных очередей в кооператив, простаивающие часами за предметами первой необходимости, иначе говоря, верхи и низы этого противоестественного, антигуманного строя. Окна имеют символическое значение жизни в оглядку, Когда человек дышит, живет, говорит с постоянной мыслью о том, что за ним могут следить и обращать свое «ненавязчивое» внимание все эти «люди напротив».

Перед читателем возникает и второй важнейший ассоциативный ряд: ритуал погребения и похоронная процессия, сцены из жизни города, напоминающие лагерь — раздельные зоны купания за проволокой, шаркающие шаги встречных шеренг людей у памятника Ленину в качестве вечерней прогулки, расстрел на месте без суда и следствия, где убитого тут же поспешно убирают, — список можно продолжить. Безрадостное существование подчеркивается описанием рабочей столовой, где люди молча и сосредоточенно поглощают пищу, где каждый погружен в свои собственные мысли, упрятанные в черепной коробке, наблюдая за жизнью себе подобных из своего угла, словно притаившись в засаде.

Он, она, смерть и любовь — вечная тема. Но есть, как говорится, нюансы: в какое время, в какой стране, каковы мотивы? — Не столь важно, ведь всегда были и будут те, чья «гортань … — Открытый гроб; языком своим обманывают; … ноги их быстры на пролитие крови; разрушение и пагуба на путях их »(Библия, 3: 13-16, 359). Случайна ли эта интертекстуальная аллюзия, не вопрос, ведь в книге часто говорится о доме пропаганды, одном из знаковых мест романа — агитационном клубе по совместительству (ныне — больница моряков по ул. Гогебашвили).

Красный, грубо сколоченный гроб в первой же сцене длинной череды невеселых событий — образный эквивалент демонстрации в честь энной годовщины Октября. На ней люди как бы хоронили свои надежды под краснознаменной символикой. Своим гениальным прозрением художник интуитивно предвидел все, в том числе и грядущий 37-й год. Дальнейшие события работают на этот символ — смертельно опасное состояние главного героя, гибель его предшественника, расстрелы на улицах, смерть Сони — одной из героинь романа, и, наконец, финальная сцена — подробное описание места, где «пролитие крови» поставлено на конвейер во дворе ГПУ. Выживают лишь неживые душой Неджла и Джон, потребляющий деликатесы с видом на «расстрельный двор». Таким образом, конструкция романа такова, что он от доски до доски как бы облачен в траурную рамку. Ее составляющие — вступление романа с траурным шествием и его концовка, когда герой узнает о гибели возлюбленной и решается спастись бегством от превосходящих сил противника, дабы избежать уготованной ему участи априори. О том, что эта участь уготована всем, шагающим позади символически кумачового гроба, — мы догадываемся по покорно-равнодушному виду разношерстной и разновозрастной зомбированной толпы. Не желая общей участи, герой спасается бегством по воде, началу и концу всего, — естественный исход во многих сюжетах народных сказаний. Водная гладь, способная к очищению и самоочищению — символ не только спасения, но и искупления грешной земли, символ всепобеждающей жизни.

Подобно героине фильма Т. Абуладзе «Покаяние», вопрошающей: «Куда ведет эта дорога?» — В романе периодически и в самом финале символично возникает фигура старика, бесцельно бредущего по узкой грязной улице. Старик продавал нехитрые поделки своего примитивного ремесла — joxebi, по-видимому и Сименон символично предсказал: «Он шел так, словно никогда не достигнет конечной цели своего пути». Старик был символом давней бессмысленности всего происходящего.

Таким образом, в канве романа обнаруживаются главные незримые нити художественного полотна, влияющие на подсознание читателя и формирующие минорную тональность восприятия романа: это образы-символы (окна-глаза), ложность агитации и пропаганды в стране Советов (уста — отверстый гроб цвета красного знамени Страны Советов) и само метафорическое название эллипса, — «Люди (на) против (жизни)». С помощью этих и других приемов Сименон создает впечатление иллюзорности происходящего, как явления временного, преходящего в судьбе страны: это состояние, как кошмар спящего народа, чья воля парализована, пройдет, словно дурной сон. В пользу этого говорит и последнее интервью писателя: «Мне посчастливилось увидеть незабываемое Черное море, городá на побережье, … я полюбил этот край и открыл для себя все прелести Батуми, Кавказа. Разве можно забыть набережную, порт, южное буйство красок, ласковый прибой, но главное — люди ». Они вполне и давно, как и все люди, заслуживают счастья без террора, — сказал писатель-гуманист своим произведением.

Литература

1. Гиппиус З. Живые лица. Книга 1. Тбилиси, Мерани, 1991.

2. В diasami.e. Jorj simenonis nakvalevze. «Awara», 2002, 17,08.

3. Диасамидзе В. Песнь батумских дождей. «Аджария», 2005, № 17.

4. Диасамидзе В. По следам Сименона. «Аджария», 2002, № 94.

5. Кузнецов В. «Поклонись милому Батуми». «Слово». Тбилиси, 1986, № 16.

6. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л-д, ЛГУ, 1946.

7. Тютчев Ф.И. Избранное. В кн.; Русские поэты XVIII — XIX веков. Антология.

М., 1985, с. 361.

8. Фромм Э. Душа человека. М., Республика, 1992.

9. Шрайбер Э. Как Жорж Сименон стал Жоржем Сименоном. Вступит. статья к

кн.: Жорж Сименон. Le Destin де Мале. М., Высш. шк., 1976.

10. Сименон Г. Les гепз d’анфас. П., Fayard, 1960.

                                                                                                  ვიქტორია დიასამიძე   

 სიმენონის საგალობელი ბათუმის წვიმაზე

 

რეზიუმე

 

სიმენონის რომანი დაწერილია მისი ბათუმში ყოფნის შემდეგ მე-XX საუკუნის 30 — ან წლებში. რომანის მოქმედება,, ხალხი პირდაპირ»მიმდინარეობს წითელი ტერორის დროს ანექსირებულ რჩევებით საქართველოში. რომანის მთავარი ანტითეზაა დაპირისპირება ნეკროფილურსა და ბიოფილურს (ფრომის მიხედვით) სოციალური ორიენტირებას შორის. განსაკუთრებული სიმბოლური ხასიათითა და,, შავჩარჩოიანი»კონსტრუქციების დახმარებით მწერალი ქმნის არა მხოლოდ რომანის მინორულ ტონალობას, არამედ ილუზორულ წარმოშობის შთაბეჭტილებას. თავისი შედევრით მწერალმა გვიჩვენა მთლიანი აბსურდული დრამა ნაძალადევი,, გაბედნიერებისა»და ასევე ის რომ, ეს მდგომარეობა გაივლის როგორც მძინარე ხალხის ღამის კოშმარი, ვისი ნებაც პარალიზებულია დანაშაულებრივი რეჟიმით.

Виктория Диасамидзе  

Песнь Батумских дождей Сименона

 

Резюме

Роман Ж. Сименона написан после его пребывания в Батуми в 30-е годы XX столетия. Действие романа «Люди напротив» (Les d’рода фас) происходит во времена террора аннексированной Советами Грузии. Главная антитеза романа, — это оппозиция некрофильного и биофильного (по Фромму) режимов и менталитетов, т. е. социального ориентирования. С помощью символических образов и особой «чернорамочной» конструкции писатель создаёт не только минорную тональность романа, но и впечатление иллюзорности происходящего. Своим поведением писатель показал всю драму абсурда насильного «осчастливливания», а также то, что это состояние пройдёт, как кошмар спящего народа, чья воля парализована преступным режимом, однако он, как и любой народ, заслуживает счастья без террора.

 

 

 

 

 

Виктория Диасамидзе (Грузия)

 

Метафорическая природы в социально-психологический роман Сименона о Батуми

 

Аннотация

 

роману Г. Сименон «был написан после пребывания в Батуми, в 30-х годов двадцатого века. Действие романа» Люди напротив «происходит во времена» красного террора «, которые содержатся в советах Грузии. Основной антитеза романа оппозиции biophiolial necrophilial и (по Фромму) режимы и менталитета, то есть социальную направленность. С помощью символических образов и особой конструкции так называемой «черной рамки», писатель создает не только незначительные тональность романа, но и впечатление иллюзорности происходящего. Автору удалось показать все драмы нелепость заставить людей «счастливым» с помощью силы. Он дает надежду, что это условие будет проходить мимо, как кошмар спящих людей, чья воля парализована преступного режима. Тем не менее они, а также любой другой народ заслуживает счастья без террора.

dbmnjhbf lbfcfvb’t — 10.00.00 abkjkjubeh vtwybtht, FSF rfylblfnb,

, Fsevbc [ср tkvobaj eybdthcbntnbc fcjwbht, EKB

ghjatcjhb

 

, Fsevbc ijsf hecsfdtkbc [ср TKJ, BC

[Ср tkvobaj eybdthcbntnb

vbcfvfhsb -, fsevb, ybyjidbkbc m7 1 #%

10.00.00 filologiis mecnierebani филологических наук

ТЗ ajcnf — axiomabat@rambler.ru

НТК. 7-40-90